Я приехал в марте 89-го, пробыл здесь два месяца, и к концу моего пребывания они открыли новое дело, тем самым показав, "как они понимали перестройку и какой демократии собирались служить. А я-то думал: надо же какая свобода! Что хочешь, то говори! Я тогда так расслабился, что в одном журнале спросил, а где тут у вас можно две страницы моей статьи скопировать? Они сначала оторопели -- эвон у иностранца какие привычки, копию ему надо сделать! -- а потом засуетились: сейчас, сейчас, у Верченко подпишем, у Кобенко завизируем и -- сколько вам копий? одну? две? Я думал -- свобода. По клубам выступал, по улицам ходил, язык за зубами не держал, и, оказывается совершенно напрасно, труженики невидимого фронта уже клепали на меня новое дело. Правда, в акте сожжения написано, что там, в основном, материалы радиоперехвата, но кто заподозрит чекистов, что они обязательно напишут правду? А что сказать о времени сожжения? 20 августа 1991 года, на второй день путча, сжигались бумаги только потому, что не представляют оперативной и исторической ценности? Есть ли на свете хоть один простак, который в эту глупость поверит? Я бы еще поверил, если бы 20 августа они жгли все подряд, но если выборочно, то, без сомненья, только то, что содержало самые жгучие их тайны. Речи по радио "Свобода" или мои выступления перед московской публикой 1989 года вряд ли были достойны первоочередного внимания. А еще вот что. Помните, кто подписал второе постановление? Подполковник Сергеев.